со всеми христосовался, облюбовывал картинками. На святые именины и вовсе задаривал: хоть шальку из кружева, хоть сапожки красные с сафьяновой оторочкой, а хоть и часики на цепочке серебряные. Все ждали именин, все любили Степана Варфоломеевича. А он накрывал столы, созывал гостей – пир горой, дым коромыслом! - Ох, батюшка, Степан Варфоломеич, разоришься, ох, разоришься. Пойдёшь по миру от щедрот своих, - бурчал каждый раз Христофор, - хоть бы поприжался малость, уж больно все сидят на тебе, все ломятся. - Ах, Христофорушка, ты строг, душа моя, крепко не тужи. Это ж родня наша. Да, да, ротозеюшка, и твоя, и моя, однако ж. Ты знаешься с ними век веков вместе со мною. Неужто, не в радость тебе облить их радостию и благодатию? – только и жмурился от удовольствия Степан Варфоломеич. - Ох, ох, об вас забочусь, благодетель. - Ты ж тоже сейчас припас внученьку себе, Христофорушка, тоже балуешь её, вижу, вижу, широкая душа. Как твоя Фёклушка поживает, аль хватает ей всего, аль не обижаешь её, Иудушка? Вот уж игрушка тебе на старости лет, пенёк ты этакий, - Степан Варфоломеич расхохотался и обнял Христофора по-братски, - ну, будет из пустого в порожнее, едем, топтыга, Иван Акрадьич заждался, небось. Христофор Христофорыч при этих словах зарделся, замялся весь, с ноги на ногу переваливается, кряхтит – пыхтит: - Едем, батюшка, Степан Варфоломеич, уж всюду глаза твои, а я только по сиротству на старости годов. У тебя вон, эва, какая орава, а я один всю жизнь, хоть и обставлен ртами твоими. Христофор напялил на хозяина овечий тулуп, нахлобучил волка на барскую голову, и подскочил к Ваське вознице: - А ну, холера, просыпайся, кикимора! Хозяина к купцу Масленикову, гони! Чего уж тут корчиться. С год тому, приютил у себя Христофор девицу осьмнадцати лет, Фёклу Коврову – человека без роду, без племени, глупую и вороватую, неграмотную, тупую и тёмную. До того Фёкла была тупа, до того валенок, что в свои годы не знала даже азбуку. Однако ж хорошо ведала выгоду и навар. Христофор встретил её в святки. По хозяйству сунулся в хату к Прасковье Криницыной, а там девки с петухом гадают: - Тьфу, дуры тёмные! Где Прасковья? Глядь, а среди девок барышня златокудрая, светлоглазая. Диво. А до чего ж красивая, взгляд ласковый. Гадает с ними. Где это видано? - Фёкла, а петух твои зёрна все склевал, жди жениха! - залились молодицы хором. - Никак, Христофорыч свататься пришёл! – хохот разлился по
