не надо. Я тебя назову Феодора, в честь моей любимой Морозовой. Знаешь такую? Девочка уже собралась, и голая сидела на табурете, выпучив глаза, как баран на новые ворота, и улыбаясь словно идиот. Она не знала, конечно, кто такая Морозова, и ей было всё равно, как её будут обзывать, главное, чтобы перепало. - Ты приберись тут, а я пока по делам, да в лавку загляну. Я ж тебе говорил, что у меня завтра выходной, так что отмечать уже сегодня приступим, а завтра проснёмся и…Ну, ладно. Только, гляди, сбежишь или стащишь чего, как жабу раздеру, найду под землёй. Да ты и сама знаешь. Пока Коровин ходил по делам, девушка прибрала комнаты, вымыла полы, посуду, убрала со стола, открыла окна для свежего воздуха, и сидела смирно, ждала своего благодетеля на табуреточке в беленькой рубашечке и чистенькой, старенькой юбочке. Просидела она так часа три или даже три с четвертью. Какие картины она рисовала себе в голове в это время. Ах, как славно и ладно всё ей представлялось на будущее. Но, прошло время, и хозяин ввалился с мороза с огромным кожаным саком. На столе тут же появилось вино в бесчисленных количествах, домашняя колбаса, жаренный гусь, орехи, монпансье и арбуз. - Ну, садись, будем отмечать мой выходной! - торжественно произнёс Пётр Семёнович, и принялся наполнять чашки. Девица пригубляла в тот вечер за выходной хозяина, за его здоровье, его матушку, родное село, за боярыню Морозову, блаженно улыбаясь, и поддакивая шуткам и наставлениям. Кушала она, совсем как птичка. Такая она была худая. Коровин, напротив, сожрал полгуся, всю колбасу и коробку с леденцами, громко говорил, отрыгивался, и ржал во все свои золотые зубы. Как выпили вторую бутылку, хлебосольный хозяин подтащил ногой табуретку с бледной девушкой к себе, крепко поцеловал её своими жирными губами в холодный лоб, что-то хотел было сказать, да тут же, вдруг, весь потрясся, скорчился, низвергся мордой в арбуз, и помер на месте. Совершенно ошпаренная девочка ещё с час просидела молча над бездыханным Коровиным, поняла, что тот больше не желает ей благодетельствовать, обескуражилась, и виновато покинула фатеру, прихватив с собой остатки жареного гуся. С паршивой овцы хоть шерсти клок. Весь следующий день Пётр Семёнович пролежал у себя, как и обещал, устроив себе выходной.
