морда, что я два года и четыре месяца не имел отпуска. Даже в святые именины работал! У меня тоже уж, наверное, есть своя жизнь и мечты. Да, пошёл ты! Всё! - Слушаю. Ну, это ты опять? - Что первым принимать-то? Завтра деревенские привезут капусту с бураками, грибы, клюкву, бруснику, а биндюжники Северова живую рыбу. Эти ждать не будут! - Не ори! Ооо…. - Что? Ты чего там стонешь? - Завались, рыбу принимай, село ни хрена с верху не даёт сейчас! Пусть ждут. Всё! «Видать, укушавшись уже. Завтра у него табельный день, посмотрите на него. А сегодня, поди, запряжён? Свиння жирная!», - выругался про себя Иван Середа, помощник управляющего местного привоза Петра Семёновича Коровина, только что отдававшего приказания, и стонавшего на том конце провода. Пётр Коровин, мужчина во всех смыслах колоритный и видный, сорокалетний красномордый, с лоснящимся пузом и таким же лицом с выпученными, как у карпа, бесцветными глазами, был видным человеком в городке, занимал очень привлекательное место, имел большой вес (во всех смыслах слова), и пользовался не слабым уважением. Во всё время своего разговора с Иваном Середой, он возлежал на бархатном, цвета бордо канапе, побитом молью, потягивая из фаянсовой чашки плодовую наливку, в то время, как совершенно ничтожное создание лет двадцати, больше похожее на фантастическую мумию, чем на человека, вилось и ласкалось у его жирных ляжек, вздыхая и хихикая. Это была одна, из бесчисленной вереницы прихлебательниц Коровина - подающих надежды лотошниц, счетоводш, бездельниц, и даже начинающих артисток, искавших протекцию у могущего торгоша. Я и имени - то её не знаю. Одна из тех «до двадцати пяти», которых базарник допускал к своему богатому телу, суля поддержку и всяческие блага. Всегда эти девицы оставались ни с чем и с носом. Похарчевавшись за счёт хозяина, и удовлетворив его безобидные капризы, они отправлялись восвояси. Когда этот малолетняя бестолочь начала целовать колени Коровина, он брезгливо оттолкнул её от себя, да так, что та с грохотом посыпалась на земь, кряхтя, соскрёб себя с канапе, кутаясь в рваный засаленный атласный халат с райскими птицами, и, переступив опрокинутую деваху, направился к тиковому столу, поросшему тьмой порожних бутылок от вина, пустых жестянок и окурков. Подливая себе в чашку, Пётр Семёнович важно произнёс: - Ох, ну ты и очень хорошая девица, я тебя, наверное, даже полюблю, Ты такая гладкая, худая, как я люблю. Как тебя звать-то хоть, скажи. А хотя,
