Она курит уже третью сигарету. Она чего-то ждёт глядя на свои руки, изредка посматревая на меня. Не знаю о чём она думает. Да и не хочу знать. Она снова подняла на меня глаза. В них я отчётливо видел, что-то безнадёжное, что было навсегда потеряно. Мне трудно это осознавать, но этим самым безнадёжно потерянным, являюсь именно я. Последний наш разговор закончился как-то уж очень банально: она начала бить посуду а я, уходя из кухни, ударил кулаком в дверь. Двадцать лет назад, мы были такими юными. Мы горели. Мы пели. Мы пили. Мы писали стихи. Мы были настоящими. В головах у нас не было всех этих условностей и шаблонов. Мы были теми, кем мы были и нас не интересовало, как к этому относятся окружающие, и даже родные люди. Мы могли вместе написать страстную и громогласную поэму о ущербности общества потребления и громко, и горячо читать её на оживлённой улице нашего городка. Нам было плевать, как на нас смотрели люди, когда мы пили вино на спектакле и курили траву на концерте классической музыки. Нас интересовало только наше настоящее. Прошлое было нами забыто, а будущее игнорировалось нами. Мы знали, что стоит нам хоть раз заговорить о перспективе и она сожрёт нас своим бытом и своими обязанностями. А теперь, она сидит в нашей некогда сиявшей от нашего смеха квартире, прикуривает четвертую сигарету и трёт запястье. Я и представить не мог, что наша жизнь может закончиться вот так. Вот так тускло. Мысли в моей голове становятся реже и более отвлечёнными. Воспоминания удаляются, заволакиваются туманом. Я помню наш договор. Это было 26 апреля, 15 лет назад. Мы гуляли по парку и она сказала, что, если я её разлюблю, она не сможет жить. Я ответил тоже самое. Поэтому мы закрыли все окна и двери. Заткнули все щели полотенцами и включили газ. Ведь мы разлюбили друг друга. Глаза её снова поднялись. Губы едва содрогнулись в попытке что-то сказать. Но в последний момент она передумала и глубоко вдохнула отравленный газом воздух. Откинулась на спинку кресла и лишь безвольно уронила руки на колени.
