Являясь ярым ненавистником любой, пусть даже самой простой системы, я, тем не менее, не могу отрицать тот факт, что система – часть меня, причем солидная. Понять и принять последнее было не трудно. Куда сложнее было разглядеть системность в повседневной жизни, проследить за ее тончайшими нитями, которые, многократно переплетаясь, создавали иллюзию непостоянства в моих делах и поступках. Возможно, я говорю непозволительно абстрактно и отвлеченно, но полагаю, что система не имеет четких границ и правил, поэтому, сама по себе абстрактна. На подобного рода размышления меня навели несколько обстоятельств, которые и определили сей факт. Первое – осмелюсь заявить, что никто на свете не любит кофе так сильно, как люблю его я. Даже кофеинозависимый отец «Человеческой комедии», будь он жив, не смог бы соперничать со мной в состязании по опустошению чашек с этим божественным питьем. За день мною употреблялись сотни граммов густо пахнущей арабики или свежемолотой робусты. И каждое утро ровно после пробуждения (а просыпаюсь я всегда по будильнику в 11 часов), все еще сонный и с туманом в голове, я спешил на кухню, чтобы скорее включить кофемолку, предварительно наполнив ее до отказа любимыми черными зернами. Казалось, что звук, издаваемый мотором кофемолки, принадлежал самим зернам: будто это они жалостно кричали, разрезаемые за несколько секунд на мелкий порошок, а помещение наполнялось их стонами и запахом безысходности. Обычно, когда кофе было уже сварено и налито, я садился на кухне и смотрел в окно. Я ждал, пока напиток не остынет, чтобы потом проследовать с ним в гостиную и водрузиться на кожаное, покрытое материей с причудливыми арабесками, кресло. По ту сторону стекла взгляд мой сначала скользил по очертаниям машин, перебегал на зеленые кроны деревьев или на безжизненные, покрытые снегом ветви (в зависимости от поры года). Потом, зевнув, все еще мутным взглядом я всматривался в кофейную гущу и снова переводил его вдаль: во дворе то ходили женщины в летах, то резвились беспечные дети. Так или иначе, одна из моих системностей (осознал я это лишь сейчас), проявлялась между семью и десятью минутами двенадцатого, когда глаза мои задерживались на несколько секунд на двустворчатом окне четвертого этажа в доме, что находился напротив. Здесь мое внимание уже несколько лет подряд приковывало одно из чудеснейших созданий природы – пушистый кот. Кот этот был не простой, а в некотором роде, уникальный. Все дело в том, что его окрас был абсолютно белым, без
