Это, как война. Компромисов быть не должно. Двоится в глазах, а черной клавиатурой, с залитыми (сладкой забродившей кровью из бутылок винных отделов) кнопками, не получится навсегда, как всегда отмахнутся. (от тебя) Ошибки и затертые слова – всего лишь осечки, в не прекращаемой очереди разящих попаданий. И нечего обращать на них внимание. Не ввести авторучку в плоть наступающего молчания и немощи, и писательской импотенции. Полумер быть не может и не будет, ведь индивидуальная, затрёпанная фистингом экзистенциальность правильности будет сосать хуи нечестивости в итоге, ну, как всегда. Все должны идти на смерть, не думая о правильно зачесанном проборе, чистоте своих ногтей. И о том, что терять придется, может быть все, тоже необязательно помнить. Забыть. А мы шушерой всякой любим восхищаться, глупим. А этого не надо, блядь. Такая девочка, самая лучшая на земле ноги раздвигает и трасформизмом стремится в будущее. Подобранными в мусорной урне газетами, ноги гниющие будет укутывать, распухшие саднят они, бормоча под нос только себе понятные слова. Да и обращаться ты только к себе привыкла, так как больше разговаривать тебе не с кем давно, и ты привыкла развлекать себя сама. А ведь раньше все было по-другому, и развлечения имели собственную изюминку, похожую на синдром внезапной детской смерти и легкое удушие подпития. Я имею ввиду то, что причину до конца выяснить ни когда не удастся. Хоть и развлекала ты сама себя только от безделья, как обычно, струю мочи во время оргазма ты старалась направить второй партнерше в рот и экскременты свои ты вталкивала в глотку каблуком невежественному мужику. Тужится было так не просто, сопение под задницей и рот, отрытый жаждал, отвлекал, соседствуя на морде с завязанными глазами. Молодость твоя беззаботная, шуршащая бескомпромиссным довольством и гедонизмом , парестезией отложившаяся в членах привкусом не стираных трусов мужских, запахами промежностей, фотографиями дорогих фотоаппаратов, позерами друзьями – тленными по большому счету и глупыми. В те времена ты выходила воевать каждый день, каждую секунду, целовала отрубленные свинные бошки и облизывала их вывалившиеся языки, писала часто про смерть и пила виски, презирала ханжество и ссала в пасти партнерам. Теперь твои ноги обваляны газетой, скоро отгниют, два проеденных жуками тулупа на твоем теле воняют говном, и ты нихуя не понимаешь уже. Я сижу против на лавочке и пью страйк. Мне не стыдно за тебя.
