Когда неумолимая ревность заставала моих детей врасплох, звуки из детской набирали неслыханных децибелов и поднимались выше ватерлинии моего терпения, и не давали ни одного шанса, что всё уляжется само собой. На крик: «Мама! А она…», - «Да! А чего она…» я вбегала в комнату, уводила старшую, садила на один конец дивана, звала младшую, пристраивала на другой, сама садилась между и начиналась сказка: «Некий очень злой и свирепый разбойник схватил двух дочерей и страшным голосом: «Выбирай!» А она плачет, умоляет, обнимая обеих. Но злодей кровожаден и просить бесполезно! Тогда ночь, церковь, две свечи: «...левая будет старшая, а правая младшая. Которая скорее догорит, ту и...» Притихли мои девчонки, затаили еще неровное от слез дыхание… «Сама зажигай», — сказал разбойник. Мать, перекрестясь, зажгла. И свечи стали гореть — ровно-ровно и даже как будто не уменьшаясь. Уж ночь наступила, а свечи все горят: одна другой не меньше, не больше, две свечи — как два близнеца. Бог их знает, сколько еще времени будут гореть. Тогда разбойник сказал: «Иди к себе, а я пойду к себе, а утром, как только солнце встанет, мы оба придем сюда. Кто первый придет — другого будет ждать». Какая же ближе, дороже? Эта, сероглазая, с чуть вздёрнутым носиком, всегда хочет быть права, боится ошибок, сто раз отмерит, прежде чем сказать или сделать. Или эта – фантазерка и сладкоежка, ничего не боится, смешная выдумщица, пухленькие щечки вечно липкие от варенья и конфет? «Настало утро, взошло солнце. И вот, один другого не раньше, один другого не позже — с двух разных сторон — разбойник слева, мать справа — потому что от церкви расходились две совершенно одинаковых дороги, как две руки, как два крыла — и вот по разным дорогам, с двух разных сторон, шаг в шаг, секунда в секунду к церкви — а против церкви — солнце вставало! — разбойник и мать. Открывают замок, входят в церковь, и — … Обе свечи горели ровно, одна другой не меньше, одна другой не больше, нисколько не сгорев, ни на столечко не сгорев...».
