Я так ни чего и не успел сделать, а ты даже не поленилась высчитать дни бессмыслицы. Когда вчера я приехал в этот город, с которого все началось и им же закончилось, он сразу же обблевал меня с ног до головы грязью. Не приятной жижкой с неба о слюнявило мою шапку и кончики замученных спертостью волос, сбежавших из под нее. Пузатыми выхлоренными выхоленностью таксистами, оскобленными привокзальной жизнью молодыми людьми – я понял, теперь меня здесь ни кто не ждет. Раз я начал все это замечать… и тяжело на рыхлом подножии своей сердцевины рвать с корнями любовь к тебе, с мясом и треском жил выкорчевывая радость моих глаз, которая питалась соками бриара бесцеремонно вспарывая его и впиваясь похотливыми губами приходится. Такими же, блядь, распутными, пухлыми, мокрыми, влекущими, как и твои. Хуже слов я не могу подобрать сейчас, чтоб описать, как я тебя люблю. Эти слова я писал предыдущим блядям и ни как не думал, что когда–нибудь и ты меня вдохновишь на вербальную отрыжку моих страданий на экрана монитора. *** Психотропными бейджиками своей главенствующей значимости (это сродни прогорклым тулупам работников жека, надетых на не мытые, осунувшиеся тела, будто забытых испачкаться в загар лета, жаркого и приторного) отторгает осень, слабо прививающуюся ко мне тягу к продолжению сушествовать. Пасмурно и ты выглядишь в эту ночь - мне не предвещает сгинувше – мизантропный месседж ни чего радостного, а во рту усиливается вкус размокшей серы – не к добру. С хрустом натянешь перчатки, пахнущие антисептиком и палатами больницы. Зажужжит стальная тяжелая машинка для татуажа, словно навязчивый шмель над ухом. Сердце лупанет под дых тупая монотонность боли и иголки цыганские под ногти вшивать конскими волосами (это, наверное, еще больней) – хотя они уже давно обломаны моих ранних эссе. Корчусь, валяюсь в себе с мыслями о шлюхах с их упругими задами и дешевыми подделками дорогих очков, забытых беспечно на компьютерном столике, рядом с залитой спермой кроватью. Так легче отрешится от звука и боли. Так проще не думать о той татуировке на сердце, которую без разрешения ты рисуешь со злорадной улыбкой.
