Лапидарной надписью каменными, крошащимися буквами на памятнике из мрамора высечено: «любовь или другие нелепости…» (Троеточие уже я придумал, домыслил, доувидел. Без него не могу. Этот знак препинания, хотя язык не поворачивается его так назвать, путь в сочную безвестную ирреальность, бесконечность и разжатость мыслей. Черт подери! Путь в холодный космос, даже, который страшит своей универсальной расчревленной необъятностью. Но, пусть его, оставим бумаге этот промискуитет точек меж свингующих слов). Так вот – этих памятников много на наших жизнях и для наших идеалов. Для каждого человека есть/найдется такой. Каждый когда-то любил. ******* В квелую, сырую, уже начинающую оттаивать землю падали его сентиментальные слезы, затаптываемые сразу же его модными «патрулями». Их детство и юность в запахе её волос притаились. Затерлись их платоническими объятиями при встрече, а долгим разговорам по ночам не страшны были заспанные утра его университета и её школы – все прошло. Губчатые древеса лавок, пропитанные влагой (не березовый сок из ран стволов, а мертвая, горькая вешняя вода) манили его в старую, заросшую часть кладбища, эмболами на разветвленных артериях каменных булыжниковых дорожек. В сторонке, в ограде, обсаженной уже взрослыми елями, граблями в, окоченевших раньше пришедшей смерти, руках горбатая бабушка гладила секущуюся сухую траву, стригучим лишаём не проросшей земли пожженную, на могиле своего давно умершего супруга (содержание её труда не значительно за формой привычки и преданности). Деревья высились над ней, как древние страшные истуканы – были такими же взрослыми, наверное, как и забывшие их давно дети. Её старушечий плач давно не слышался в этой неказистой ржавой решетке, и черно - белые слепые глаза только вглядывались в овал керамической фотографии с датой кончины: «17.04.1940 – 06.04.1975», скосившийся от отсутствия выгнившего или выпавшего шурупа с одно бока, для правильной симметрии прикрепленный неудачно, взятым у соседкиной внучки, пластилином к стенке обелиска. «Так нелепо» - думал он, глядя в старушку – «столько лет прошло, а она…» Гнутые, еще куцые рябины над скамеечкой в далеких тайных местах вотчины бога смерти, пустые пакеты не дорогого красного вина, пластиковые стаканчики, окурки и не растворившиеся эманации бесовских танцев и оргий пьяных тяжелых людей с крашеными волосами и темным сытым макияжем, как тихая заводь не дозволенного отдавала ему всю свою безмятежность. Он пришел сюда побыть один и
